Оформители

Я сам

Я на земле

Стаффажи и Брель

"Знание-сила" во мне

"Исповедь фото - хомо сапиенса"

Я с особым чувством вспоминаю первые годы в редакции. Мне, совершенно зеленому "молодому специалисту", судьба уготовила тогда встречи с сильными и яркими личностями. Каждый оставил свой след в моей жизни. Это было замечательное время. Каждый день я не шел, а бежал в редакцию, вернее, даже летел. Журнал постоянно окружали интереснейшие люди, о встрече с которыми я мечтать не смел. Благодаря редакции я познакомился с такими художниками, как Юло Соостер, Эрнст Неизвестный, Илья Кабаков, с кинорежиссером Андреем Хржановским, с композитором Альфредом Шнитке и другими замечательными людьми.

Шло время. Я многому научился и многое стал уметь. Мои работы начали появляться в других изданиях. Потом наступил момент, когда их стали брать на выставки. Были ли неудачи? Конечно, были, но о них говорить не хочется. Расскажу лучше о двух курьезах - о двух оригинальных выставках в Болгарии и США.

В Болгарии это все случилось в те давние времена, именуемые теперь застойными. Привез я в Софию свои работы и собрался уже было распаковывать их для развешивания в зале, а болгарские друзья (видно, разведка донесла, что у меня нет соцреализма) говорят: "Стоп. У тебя работы так хорошо завязаны, что мы потом не сможем их так же упаковать, давай лучше не будем делать выставки". Я немного подумал, оценил оригинальность отказа и согласился. Так и привез назад свою выставку, не распаковывая.

Другая выставка, планировавшаяся в штате Техас, в городе Хьюстоне, тоже не состоялась, и опять из-за злосчастной упаковки. На этот раз мне даже не пришлось лететь в США. Таможенная служба в Шереметьево, посмотрев на мой багаж, категорически отказалась производить досмотр и запретила мне вылет в Америку. Ох, и зоркие же у них глаза! Так и лежит до сих пор эта выставка у меня в мастерской невостребованной...

А первые шаги в фотографии были незаметными. Начинал с примитивного созерцания и съемки чувственных уголков природы, с банальных портретов друзей и знакомых. Потом, когда число снимков достигло астрономических пределов, пришло отрезвление. Стал снимать выборочно, предварительно анализируя, спрашивая себя, зачем и почему это делаю. Такой самоконтроль постепенно привел к аналитической фотографии.

Другой прием - ловушка для развития воображения: фотосъемка без фотоаппарата. Смотришь на мир, на интересующие тебя сюжеты и пытаешься в уме их представить в виде готовых фотографий. Кадрируешь пространство, кромсаешь на отдельные куски в поисках оригинальной картины. Некоторые такие воображаемые "снимки" я, бывало, долго помнил, а самые запоминающиеся даже потом пытался и воспроизвести. Это в конце концов привело к постановочной фотографии, которая сейчас доминирует в моей работе.

Упомянул я лишь о двух моментах, а вообще-то мне довелось перепробовать все, что встречается в технической, художественной и репортажной фотографии. И кажется, уже удивить меня ничем нельзя и учиться больше нечему. Но это не так. Совсем недавно я дал в руки четырехлетнему мальчику фотоаппарат, показал, где надо нажимать на спуск затвора. А когда проявил отснятую мальчиком пленку, так и ахнул. То, что снял ребенок, было так живо, так чувственно, что я сразу вспомнил свои первые шаги в фотографии. И понял, что многое уже растерял и не умею делать и так тонко чувствовать. Теперь учусь этому, подражая сознанию четырехлетнего ребенка.

Мне доставляет удовольствие разрабатывать научную тематику. Всегда узнаешь что-то новое. Всегда ищешь свой, возможно, единственный, вариант решения темы. При этом одновременно выступаешь в роли и режиссера, и сценариста, и исполнителя. И тем самым можешь выразить свое личное отношение к материалу. Все это, очевидно, было замечено учеными города Иркутска. И когда у них наметился международный симпозиум по геологии архея, они пригласили и меня с моей фотовыставкой.

Симпозиум проходил на берегу Байкала, в местечке Листвянка. Когда я поинтересовался у своих меценатов, что бы им хотелось видеть в экспозиции выставки, вразумительного ответа они дать не могли. Пришлось придумывать свою концепцию. По аналогии с работой над оформлением научных статей в журнале я полез в дебри геологической науки и неожиданно выявил интересную для себя деталь. Оказалось, все геологи, интересующиеся археем, в первую очередь в земных напластованиях ищут "контакт": так они называют область соприкосновения двух различных слоев горной породы. Это навело меня на мысль сделать выставку в виде фотоконтактов, то есть поместить на планшет две фотографии, одну над другой, так, чтобы смысловая нагрузка их была направлена к пограничной зоне. Идея выставки, близкая и понятная геологам, всем понравилась.

Прежде чем поведать об одном таком фотографическом контакте, хочу сделать небольшое отступление и поговорить о творческом акте - как рождается замысел и как он воплощается в материале. Для меня лично это самый таинственный и самый загадочный процесс, поскольку он протекает незаметно. Все происходит внутри человека как бы само по себе. Это - как дыхание или неспешная ходьба. Подчас и сам не можешь объяснить, почему получился такой результат. Начинаешь рассказывать другим, но все равно главное ускользает. Вот и теперь я хочу рассказать о двух фотографиях с выставки на Байкале, которые помещались на одном планшете и имели общее название: "Цари природы". Может, вы отыщите здесь схему или разгадку творческого процесса. И еще. Когда я рассказываю о своих работах, получаются как бы микроновеллы, примерно такие.

Доместикации лосей
Редакция запланировала напечатать материал из Печоро-Илычского заповедника о доместикации (одомашнивании) лосей. Вспоминаю, с какой тревогой и тяжелым сердцем ехал я тогда в командировку. Тысячи раз фотографировали это животное. А в редакции дали наказ снять лосей нестандартно, да еще чтобы было видно, что они домашние.

Ну вот, приехал я, значит, в заповедник. И мне показывают стадо лосей. Стоят они в загоне, а мне говорят: "Пожалуйста, фотографируйте".
А почему в загоне, - интересуюсь я, - нельзя ли их выпустить на волю?
Нет, - говорят, - нельзя. Мы их специально для вас держим. Если отворить дверь, они моментально разбредутся по тайге. Да, думаю, в редакции очень меня похвалят, если привезу снимки лосей за непролазным частоколом. Но делать нечего, молча захожу внутрь загона. Лоси, увидев это, наперегонки бросаются ко мне. Окружили, как малые дети, ступить не дают. О фотографировании даже и речи не может быть. Что делать? Надо дать им время, чтобы привыкли к моему присутствию, решил я. Встал и затаился. А лоси ходят вокруг, лижут мои руки, лицо, лезут в карманы в поисках корочки хлеба. Но продолжалось это не долго.

Вдруг лоси засуетились и расступились, образовав живой коридор. И я вижу, как по этому коридору в мою сторону с ехидной улыбочкой на морде идет здоровенный лось. "Вожак" - мелькнуло в голове. А лось уже рядом. Наклонил голову, поставил мне на грудь два небольших пенечка - остатки от спиленных рогов, и легонько надавил ими, призывая к поединку. Все остальные лоси с явным любопытством уставились на меня. Припертый вожаком к изгороди, пытаюсь невольно ему подыгрывать.

Тут вдруг раздался отчаянный женский крик: "Борька! Ты что, с ума сошел?". В загон влетела хозяйка, нашлепала своей ладонью Борьке по губам, а мне сердито сказала, чтобы я больше не позволял ему так с собой поступать, "не то он возьмет и перебросит Вас через забор вместе со всей аппаратурой".

Спасительница моя ушла, и я снова стою в загоне. Лоси опять окружили меня. Снова - в мою сторону идет Борька с явным желанием бодаться. Тут мелькнула мысль: надо это его желание использовать для фотосъемки. Невдалеке я увидел сарай с приоткрытыми дверями, метнулся туда и спрятался внутри. Достал камеру. Расчет оказался правильным. Борька подошел к дверям, просунул внутрь сарая голову и подслеповато стал высматривать сбежавшего соперника. Мне только это и надо было. Я нажал на спуск затвора камеры - и получилось то, что надо.

Царский подарок
Как-то в тесноте городского транспорта я невольно услышал, как один пассажир спрашивал другого, был ли тот на спектакле Малого театра "Царь Федор Иоаннович". "Как, ты не был? Да там же царя играет сам Смоктуновский" - корил своего попутчика пассажир. Разговор врезался мне в память, и я решил не только сходить на спектакль, но и постараться сделать портрет Смоктуновского. Тем более что до этого я уже встречался с Иннокентием Михайловичем и у меня был его домашний телефон.

Приехав в редакцию, я тут же позвонил Смоктуновскому и сказал, что давно собирался прийти на спектакль, в котором он играет Федора Иоанновича. На что Иннокентий Михайлович заметил, что давно пора и что у меня остается единственный шанс: завтра у него последний спектакль, после чего он уходит из "Малого" навсегда. Надоели интриги, было краткое его резюме.

Надо ли удивляться, что уже на следующий день я с редакционным поручением обивал пороги дирекции Малого театра, где мне дали от ворот поворот, то есть отказали в съемке спектакля. Меня это не сильно огорчило, я решил, что вечером обращаюсь к дежурному администратору, и все будет в порядке. За час до начала спектакля я уже стоял у окошечка администратора. Когда оно открылось, бесстрастный голос сказал мне, что прессу на этот спектакль пускать не велено. Обескураженный, я отошел в сторону.

Тут сквозь толпу показался Иннокентий Михайлович. Протаранив толщу народа, я остановил его возле самого входа и пожаловался, что меня в театр не пускают. Иннокентий Михайлович подошел к вахтерше, что-то тихо ей сказал, показывая глазами на меня, и та меня пропустила. "Ну, вот вы и в театре" - весело сказал Смоктуновский. Я еще не верил в случившееся, да и состояние было какое-то тревожное, только этим можно, наверное, объяснить то, что я вдруг выпалил: "Иннокентий Михайлович, а можно мне с вами пойти в гримерную?" "Ну, если только, Витя, вам не будет там очень скучно, пойдемте", - последовал великодушный ответ.

Тишина и полумрак. Я сижу в гримерной. На моих глазах происходит таинство: из обыкновенного человека возникает царь. Первоночально в дело был пущен грим, потом появилась одежда. Затем Иннокентий Михайлович стал пробовать голос, от которого у меня по телу побежали мурашки. И тут вдруг, сам не знаю почему, я сказал: "Ваше величество, а меня сейчас выгонят из театра". "Кто посмеет?" - властно ответил царский голос. Скороговоркой я пояснил, что днем был у директора, а перед началом спектакля - у администратора, и что теперь, как только я появлюсь в зале, меня немедленно выставят вон. "А и правда!" - ответил мне уже не царский, а обычный голос Иннокентия Михайловича. Тут он встал и как был, в парадной одежде, скомандовал: "За мной!" Мы выскочили из гримерной и помчались по ступеням вниз, потом пошли какие-то коридоры, закоулки, темные проходы... Остановились возле маленькой двери. Иннокентий Михайлович дернул за ручку: перед нами оказалась темная совсем низкая щель. За небольшим столиком на табурете сидел очень старый человек. Это была суфлерская будка, а за столом - сам хозяин. Иннокентий Михайлович вкратце объяснил ситуацию, и суфлер разрешил мне во время спектакля быть здесь.

Сидя позади суфлера, зажатый с двух сторон узкими стенами, я не только боялся шевельнуться, но даже порой не смел дышать. Между потолком и головой суфлера оставалось сантиметров десять - пятнадцать. Начался спектакль. Мне видна была лишь небольшая полоса сцены. Вдруг на этой полосе возникли ноги Смоктуновского. Ноги прошли раз, прошли два, потом стали тихо удаляться.

Тут я сообразил, что моя затея с фотографированием обречена на провал. Только я так подумал, как случилось чудо. Иннокентий Михайлович понял, в какую мышеловку он меня загнал, и решил это исправить. Держась той части сцены, которая была мне видна, он стал уходить вглубь. Когда же он почувствовал, что я его вижу, на секунду остановился и бросил в мою сторону свой царский взгляд, который я и зафиксировал навечно.

Другие статьи:

Я сам

Я на земле

Стаффажи и Брель

"Знание-сила" во мне